Очень быстро привлек к себе внимание следствия Давид Чхотуа. Рассказывая о событиях злосчастного вечера 22 июля 1876 г. он указал, что около 20.20 вышел из дома в город, купил в аптеке у провизора Канделяки хинный порошок и мозольные кружки (пластырь), в лавке Чарухчианца приобрел шарф и галстук, после чего поужинал в гостинице "Европа"; возвратился домой в четверть одиннадцатого. Быстро выяснилось, что вечером 22 июля Давид Чхотуа не делал покупок в аптеке Канделяки, галстук же и шарф в магазине отца и сына Чарухчианцев был куплен утром 23 июля. Т.о. получалось, что на время исчезновения Нины Андреевской старший из братьев Чхотуа алиби не имел. Причем, даже будучи уличенным полицейскими во лжи, он не пожелал дать объяснения происшедшему и показаний своих не изменил.

Безусловно, неприятное впечатление оставил инцидент, имевший место в ночь на 23 июля, во время розысков Нины Андреевской на территории усадьбы. К двум часам ночи домашняя прислуга уже была задержана полицейскими, но все еще не была препровождена в полицейский участок. Подошедший к задержанным (а это были, напомним, Габисония, Мгеладзе и Коридзе) Давид Чхотуа заговорил с ними по - грузински. Стоявшие рядом полицейские - Петренко, Колмогородский и Цинамзгваров - были русскими, грузинской речи не понимали и потому потребовали немедленно прекратить диалог. Выяснить о чем именно успели поговорить Давид Чхотуа и отвечавший ему Габисония так и не удалось ; быть может ничего крамольного и вовсе не было в их кратком диалоге, но сама попытка такого рода общения выглядела весьма подозрительно.

Давид Чхотуа познакомился с семьей Андреевских еще в 1870 г. в г. Одессе. В то время он был студентом геологического факультета Петербургского университета. Он стал третьим по счету управляющим имуществом Андреевских на Кавказе, сменив на этом посту Анищенко и Вейнсфельда, чья деятельность не приносила ожидаемого дохода. Д. Чхотуа стал служить у Андреевских с апреля 1875 г.; поначалу его оклад составлял 600 рублей в год, затем он был повышен до 1200 рублей.

Семья Андреевских переживала процесс раздела имущества. После смерти Эраста Андреевского, главы семейства, последовавшей в 1872 г., имущество семьи некоторое время продолжало находиться в общем владении наследников, но в начале 1876 г. на встрече в Варшаве ими было решено произвести его раздел. Всего наследников было четверо: Варвара, вдова Эраста Андреевского, ее дочери Нина и Елена, сын Константин. Для выделения своих долей в недвижимости на Кавказе Варвара и Нина Андреевские и прибыли в июне 1876 г в Тифлис.

Как установило следствие, раздел проводился полюбовно. Приехавшие женщины договорились с Георгием Шарвашидзе, представлявшем интересы Елены Андреевской, относительно оценки дома в Тифлисе и имений. Дом, оцененный в 22 тысячи рублей, Нина оставляла в полном владении Г. Шарвашидзе, но получила в качестве отступного вексель на 11 тыс. рублей. Кроме того, Нине достался большой лесной массив в местечке Дрэ, где по распоряжению Д. Чхотуа уже велась вырубка. Нина Андреевская отправилась туда, чтобы остановить вырубку и познакомиться с местными жителями.

Следствие внимательно изучило все обстоятельства раздела имущества. Помимо заинтересованных сторон при этом присутствовали нотариус Гогоберидзе, старинные друзья семьи Андреевских - Анчабадзе, Оников и его племянник Сулханов. Все они согласно показали, что Нина предлагала Георгию Шарвашидзе заменить лес в Дрэ на какую - либо иную недвижимость, но последний отказался. Лакей Леванидзе, обслуживавший господ, показал, что Г. Шарвашидзе остался разделом недоволен и уехал недопив чаю.

В Дрэ Нина Андреевская поехала вместе с Давидом Чхотуа и Александром Сулхановым; возницей был Баграт - Швили. Прибыв на место, Нина велела созвать крестьян, заявила им, что отныне является владелицей этой земли и леса и запрещает порубку леса на продажу. Указав на Сулханова, она объявила, что этот человек является новым управляющим и с этих пор крестьяне должны к нему обращаться со своей нуждой и требованиями. По показаниям Сулханова "при этом случае Давид Чхотуа был скучен и побледнел"; Баграт - Швили высказался куда определеннее "( Д. Чхотуа ) метал на Сулханова столь злобные взгляды, что я опасался за жизнь Сулханова и держал ружье наготове".

Мать погибшей-Варвара Андреевская-была передопрошена 5 и 29 ноября 1876 г. Если во время летних допросов женщина в целом оставалась нейтральна по отношению к Давиду Чхотуа, то в новых ее показаниях появился некоторый обличительный оттенок; несомненно, это произошло под впечатлением от ареста братьев. В. Андреевская упомянула о некоторых неодобрительных высказываниях дочери в адрес управляющего, несколько иначе описала свой последний разговор с дочерью.

Несмотря на то, что находившиеся под стражей Давид и Николай Чхотуа не признавали себя виновными, следствие решило, что собранный материал доказательно изобличает их вину и вполне достаточен для передачи дела в суд.

В утвержденном окружным прокурором обвинительном заключении инициаторами убийства признавались братья Чхотуа. О предполагаемой роли князя Г. Шарвашидзе ничего не говорилось; последнее обстоятельство объяснялось тем, что против него не было получено никаких улик. Если в качестве мотива младшего из братьев - Николая - назывались "побуждения родственных чувств", то мотивы преступных намерений Давида Чхотуа определялись следующим образом: 1) недоверчивое отношение к нему со стороны Нины Андреевской, выражавшееся не только в лишении его полномочия на участие вместо нее в разделе имущества, но и в устранении от управления доставшимся ей имуществом; 2) неудовольствие, доходившее до столкновений, вследствие находившихся в доме Шарвашидзе под надзором Давида вещей НиныФ.

"Тифлисское дело" рассматривалось судом присяжных в июле 1877 г. К суду привлекались Давид и Николай Чхотуа, домашняя прислуга князя Шарвашидзе в лице Габисония, Мчеладзе и Коридзе. Им вменялось в вину совершение преднамеренного убийства Нины Андреевской по взаимному соглашению. Общественное мнение было возбуждено слухами и настроено крайне враждебно к обвиняемым.

Но очень скоро обвинение столкнулось с неожиданными и неприятными для себя открытиями.

Прежде всего, княжна Варвара Туманова, родственница погибшей по матери, рассказывая о событиях 22 июля 1876 г. вполне определенно заявила, что зная Нину, вполне допускает возможность ее купания в одиночку. На перекрестном допросе она высказалась еще более категорично: "Нина совершала поступки на которые решился бы не каждый мужчина". Княжна упомянула о стеснительности Нины и ее привычке купаться в рубашке. Старуха-служанка Хончикашвили заявила о том же: "Раз я была в бане с Андреевскими; барышня парилась в рубашке и только потом разделась". О той же самой привычке рассказала на суде в своих показаниях и мать погибшей. Правда, после такого купания Нина всегда сбрасывала рубашку и закутывалась в простыню; в данном же случае на месте обнаружения одежды Нины простыни не оказалось. Но самый факт признания возможности вечернего купания прозвучал сильным доводом против той версии событий, которую предлагало обвинение.

Мчеладзе и Коридзе от показаний, данных на предварительном следствии не отказалась, но когда адвокаты начали расспрашивать обвиняемых об условиях содержания в Метехском замке и обстоятельствах получения от них признательных показаний механизм воздействия на заключенных раскрылся во всей своей очевидной неприглядности. Хотя суд и принял в конечном итоге эти показания к рассмотрению, они в напутствии Председателя суда присяжным заседателям были названы УнедоброкачественнымиФ. Чем не пример юридической казуистики!

С заявлением доктора Маркарова, которое изобличало Габисония, получился не просто скандал, а настоящая драма. Габисония отказался ото всего, что ему приписывалось доктором; получалось его слово против слова свидетеля. Стремясь подавить обвиняемого, товарищ прокурора Хлодовский потребовал вызвать в суд одного из тех полицейских осведомителей, что были приставлены к Габисония на все время его пребывания в лазарете. В суде появился арестант Муса-Измаил-оглы ( действовавшие с ним Мурад-Али-оглы и Церетели не могли принять участие в судебном заседании; первый уже находился в Сибири, а второй лежал в военном госпитале ). Едва Мусе заявили о необходимости приведения к присяге он разрыдался. Можно представить себе шок присутствовавших в зал! Когда он несколько успокоился, то объяснил, что соглашался наговаривать на Габисония лишь потому, что полицейский агент Лоладзе обещал, что ни при каких обстоятельствах ему - Мусе-Измаил-оглы - никогда не придется повторять эту ложь под присягой. Как на духу этот человек рассказал о тех отвратительных полицейских приемах, которыми он был принужден в исполнению позорной роли провокатора. Арестантская доля, о которой было рассказано простым безыскусным языком, а потому особенно трогательно, никого не оставила равнодушным. На следующий день газета УТифлисский вестникФ назвала худого, измученного долгим заключением и смертельной болезнью Габисония Убиблейским ЛазаремФ и наверное не было в городе ни одного человека, который бы взялся оспаривать эту метафору.

После провала доктора Маркарова со своим заявлением, обвинению не оставалось ничего другого, как напирать на признания Коридзе и Мчеладзе. Однако и здесь прокуратуру ожидала постыдная неувязка : револьвер с патронташем, которым Давид Чхотуа по версии обвинения запугивал домашнюю прислугу в ночь убийства Н. Андреевской, оказался куплен уже после ее гибели, а именно - 23 июля 1876 г. И приглашенные в суд свидетели защиты подтвердили это. Более того, именно гибель девушки подтолкнула Давида Чхотуа к мысли о необходимости обзавестись оружием.

Наконец, старший из братьев получил алиби, которого у него не было на протяжении всего предварительного следствия. Все те люди, на которых он ссылался на протяжении многих месяцев (братья Чарухчианцы, аптекарь Канделяки, официанты из ресторана в гостинице "Европа") изменили в суде показания, данные прежде полиции. Дошло даже до того, что портной Капанидзе, его приказчики Мдивани и Шахнабазов предъявили суду брюки, которые оставлял для подгонки Давид Чхотуа. Много месяцев они отрицали как существование этих брюк, так и самый факт посещения их мастерской обвиняемым-а тут неожиданно все подтвердили. Сейчас невозможно сказать, знало ли обвинение о предстоящем в суде улучшении памяти свидетелей, но в любом случае подготовиться к таким ударам было крайне непросто. Вообще, эти моменты в высшей степени любопытны и совсем не так однозначны, как может показаться на первый взгляд. Если согласиться с полицейской версией, по которой братья действовали в составе преступной группы часть которой так и осталась нераскрыта, то следует признать, что изменение свидетельских показаний могло оказаться вовсе не добровольным.

Когда суд подошел к разбору обстоятельств поездки Нины Андреевской в урочище Дрэ новый казус едва не превратил трагедию в фарс. Свидетель обвинения Баграт-Швили весьма мрачными красками живописал то недовольство, с каким Давид Чхотуа воспринял известие о назначении Ниной Андреевской на его место нового управляющего Сулханова. Свидетель даже сказал, что боялся за жизнь девушки и все время держал в руках ружье, готовый отразить нападение на нее. Но в ходе перекрестного допроса Баграт-Швили сам уничтожил себя как свидетеля, назвав Давида Чхотуа братом Нины. Оказалось, что темный лесник все это время принимал его за Константина Андреевского и сразу стало ясно, что нельзя всерьез воспринимать слова человека столь мало понимающего в происходящем вокруг.

Тот самый Дгебуидзе, который рассказывал на предварительном следствии о том, как Габисония предупреждал его загодя о готовящемся убийстве Нины Андреевской, оказался бывшим каторжанином. Его показания были зачитаны по стенограмме ноябрьских допросов; когда защита потребовала доставить этого свидетеля в суд выяснилось, что никто не знает, где этого человека можно отыскать.

Совокупность подобного рода накладок привела к тому, что позиции обвинения оказались в значительной степени подорваны. И объяснить это можно лишь плохой подготовкой окружного прокурора к процессу. Единственно сильным пунктом, против которого ничего не могли заявить адвокаты, оказалась судебно-медицинская экспертиза. Тот факт, что тело не утонуло, в легких погибшей не было воды (а значит не было и захлебывания!), а голова и туловище покрывали синяки прижизненного происхождения-это устраняло всякие сомнения в факте преступления. Видимо, эти соображения и послужили главными доводами в принятии решения присяжными заседателями.

По приговору тифлисского окружного суда Давид Чхотуа был приговорен к 20 годам каторжных работ, Николай Чхотуа, Коридзе и Мчеладзе-оправданы, Габисония получил 10 лет каторжных работ.

"Тифлисское дело" на этом не закончилось. Приговор суда оставил неудовлетворенными обе стороны. Прокуратурой был принесен протест на оправдание младшего из братьев, защита всех обвиняемых заявила аппеляционную жалобу на использование запрещенных приемов ведения следствия.

Для защиты Давида Чхотуа в апелляционной инстанции был приглашен известный на всю Россию адвокат Владимир Данилович Спасович. Свою громкую известность он стяжал вечной оппозицией властям, за что и был в конце-концов изгнан из С.-Петербургского университета. Образ либерала и гуманиста, борца за пресловутые УобщечеловеческиеФ ценности, сильно подпортил скандальный судебный процесс 1876 г. над С. Кроненбергом, в котором В. Спасович защищал последнего. Станислав Кроненберг - герой франко-прусской войны 1870 года, получивший за храбрость орден Почетного легиона и французское подданство, оказался банальным домашним тираном, систематически избивавшим семилетнюю дочку. Безнравственные приемы защиты и демагогия адвоката возбудили столь сильное негодование в обществе, что о Спасовиче писали в начале 1876 г. практически все крупные газеты России; Ф. М. Достоевский в своем УДневнике писателяФ посвятил адвокату несколько очерков, полных глубокого и искренного возмущения. Знаменитые слова о Услезинке ребенкаФ сказаны Достоевским именно в адрес Спасовича и именно на материале Удела КроненбергаФ. Любопытно, что в оценке безнравственности этого адвоката совпали мнения людей зачастую диаметрально противоположных политических взглядов: М. Е. Салтыкова-Щедрина, Ф. М. Достоевского, К. П. Победоносцева.

Но каковы бы ни были человеческие качества адвоката, он являлся, безусловно, одним из лучших профессионалов того времени в своей области. Приглашение его в апелляционный суд являлось удачным ходом; там требовалась именно внимательная, скурпулезная работа с документами, а не остоумие или находчивость в перекрестном допросе опасного свидетеля. Апелляционный суд занимался изучением именно процессуальных нарушений, неточностей толкования законов и пр., он не подменял собою суд первой инстанции.

Тифлисская судебная палата пересматривала дело братьев Чхотуа 25-30 ноября 1878 г. Защита Спасовича явилась, безусловно, верхом совершенства адвокатской работы.

Понимая, что самое красноречивое свидетельство факта убийства-это экспертиза от 25 июля 1876 г., он обрушился на судебных медиков со всею возможной силой своего красноречия: при наружном осмотре пропущены несомненно существовавшие на трупе знаки, не упомянуты проколы булавками на животе Е, ни даже такой важный признак, по которому труп признан 24 июля за труп АндреевкойЕ, а именно-порубление, то есть отсечение указательного пальца левой руки! Немало процитировав европейских специалистов, которые анализируя утопление человека тоже расходились в оценке достоверности тех или иных признаков, Спасович подитожил свои рассуждения вполне категорично: я надеюсь, господа судьи, что вы Ене поверите экспертамЕ ввиду противоречий и промахов экспертизыФ.

Далее В. Д. Спасович неожиданно и изящно опровергнул постулат о невозможности достичь свободно плывущим телом местечка Караяз. Точное расстояние от Михайловского моста до места обнаружения тела Нины Андреевской составило не 43 версты, как принималось во всех полицейских расчетах, а Е 33 ! И это было действительно так. Трудно сказать, что привело к такой колоссальной ошибке, вполне может быть, что элементарная невнимательность, проявленная при составлении первого протокола, но факт остается фактом : десятки людей знакомились с делом, заслушивали на суде отчет о следственном эксперименте на реке и никто не удосужился внимательно проверить расчеты старшины спасательной станции Водопьянова! Потребовались два с лишним года и визит столичного адвоката, чтобы вскрыть ошибку, имевшую принципиальное значение для оценки всего эксперимента! Уменьшение расстояния на 10 километров делало Караяз вполне достижимым при замеренной скрости течения реки на поверхности и такой вывод существенно менял категоричность заключения следственного эксперимента. Безусловно, вопиющие проколы в работе прокуратуры заслуживали самого серьезного порицания. После своего заявления, потрясшего всех как гром среди ясного неба, Спасович спокойно заявил, что не верит в непроходимость Караджаларских перекатов; в оценке глубины реки в этом месте была допущена такая же грубая ошибка, что и в оценке расстояния. Последнее утверждение он, впрочем, ничем не подтвердил, но эмоциональность его речи добавила ей убедительности.

Нарушения закона, допущенные следственными властями при получении показаний Мчеладзе и Коридзе, также дали немало пищи для работы адвоката. Собственно, хорошо известно, что критиковать сделанное другими всегда легче, чем делать это самому. Апелляционный же суд изначально ориентирован на критический разбор высказанных замечаний. Спасович подверг критике всех без исключения свидетелей обвинения ; досталось даже матери погибшей за ее ноябрьские показания (по большому счету, абсолютно безопасные для его подзащитного). Причем, к свидетелям защиты он оказался гораздо милостивее и не заметил у них тех огрехов, которые поставил в вину противной стороне.

Так, В. Д. Спасович вполне обстоятельно взялся объяснять как могло появиться у Давида Чхотуа алиби, которого не существовало вначале. Причем адвокат счел нормальным и вполне допустимым неоднократное изменение свидетелями своих показаний. Но если он защищал право братьев Чарухчианцев менять свои показания на диаметрально противоположные, то почему, спрашивается, он отказывал в этом матери погибшей?

Речь Спасовича в Тифлисском судебной палате в высшей степени своеобразна и не лишена интереса; нет никакой возможности проанализировать массу всех тех изысков, что рассеяны на шестидесяти страницах стенограммы.

Важно то, что в конечном итоге адвокат поставленной цели так и не достиг: апелляционный суд оставил приговор окружного суда без изменений. На этом была поставлена точка в "Тифлисском деле".

Оно, безусловно, принадлежит к запутаннейшим делам отечественной криминалистики, прежде всего из-за массы грубых ошибок, допущенных на этапе досудебного расследования. Как и в ряде других дел, представленных на нашем сайте, в "Тифлисском деле" трудно утверждать, что восторжествовала именно справедливость. Сколько людей, столько, очевидно, окажется и мнений.

По материалам: www.murders.ru.